Предыдущая   На главную   Содержание   Следующая
 
Краткий анализ одной детской фобии
 
Сабина Шпильрейни

перевод с немецкого Дмитрия Ольшанского


опубликовано:
Сабина Шпильрейн. Краткий анализ одной детской фобии (перевод с немецкого Дмитрия Ольшанского) // Вестник психоанализа, ? 1, 2011. С. 284-287


 
  
 

[284]
Маленький Руди, семь лет и шесть месяцев, хорошо развитый мальчик, бледный, с ослабленной конституцией, единственный ребёнок в рабочей семье. Со слов матери, он хорошо развивался до двух лет. Между двумя и четырьмя годами он болел скарлатиной, корью и коклюшем, который он перенёс с осложнением. Вследствие этого он стал слабым, поэтому пошёл в школу лишь в возрасте семи лет и четырёх месяцев. Тогда он стал раздражительным, утратил сон и вскрикивал по ночам. Медицинское обследование не выявило ничего кроме слабой конституции и укрупнения миндальных желёз. Исследование интеллектуального развития по методу Бине-Симон

[285]
выявило задержку на четыре месяца. Ребёнок был направлен ко мне профессором Клапаредом для аналитического исследования и принятия ответственности за него.

Я спрашиваю у ребёнка, почему он не спит, и он мне отвечает, что он тревожится из-за того, что ему снится вор. Вначале ему кажется, что это его отец, но потом он видит, что это страшный вор, который хочет всадить нож ему в живот.

Тогда я подробно расспрашиваю Руди, не спит ли он иногда с кем-нибудь из своих родителей, бывает ли он непослушным или невоспитанным ребёнком, не сердит ли он своих родителей, и не заставляет ли он одного из них себя наказывать. Чтобы не гадать относительно латентного эдипова комплекса, но опираться на объективные факты, я каждый раз задаю ему вопрос относительно отца и относительно матери во время нашей полусерьёзной беседы с глазу на глаз.

На все мои вопросы следует категорически отрицательный ответ: Руди всегда спит в своей маленькой кроватке, никуда не ходит ни к папе, ни к маме, не бывает непослушным, у него очень милая мама и очень милая папа, которым он никогда не досаждает, а они всегда делают ему подарки и никогда на него не сердятся.

Несколько дней спустя Руди приходит ко мне на беседу и заявляет, что у него больше нет тревоги: теперь во сне он сам убивает этого вора.

На следующий день предложенная мной игра позволяет нам отследить происхождение образа (Gestalt) вора в сновидении и показывает нам точку, после которой тревога быстро исчезла. Я изготовила из бумаги "папу", "маму", "маленького Руди" и предложила ему небольшую игру.
Руди рассаживает персонажей за столом. Я спрашиваю, что делает "маленький Руди" и послушный ли он. Он снова отмечает, что маленький Руди всегда послушный.
"Должно быть, какой-нибудь другой мальчик делает вещи, которые не нужно делать!, - говорю я, - давай-ка разрежем его пополам и сделаем злого мальчика". Руди с радостью соглашается.*
Я: Что делает этот шаловливый мальчишка?
Руди: Он грубит маме. Он ей говорит: "Va te cacher!"**
Я: О! Как ужасно! И что же происходит потом?
Руди: Папа приходят в ярость и бьёт ребёнка.

[286]
Я: Как он его бьёт?
Руди показывает
Я: И что делает ребёнок?
Руди: Il chicane le papa*** и убивает его.
Я: Как он его убивает?
Руди: Ножом
Я: Какой это нож?
Руди: Перочинный нож (как в сновидении с вором).
Я раскрываю ножик и протягиваю его Руди, который тут же убивает отца ударом в живот. После этого он вызывает полицейского: "Не этот ли папа собирается быть теперь полицейским?" - спрашивает он.
Руди: Он хватает злого мальчика и бросает его в тюрьму. А Руди и мама оплакивают папу. Она успокаивает милого Руди и берёт к себе в постель.
Я: Мама берёт Руди к себе в постель, когда он плачет?
Руди: Да, когда Руди плачет, мама всегда берёт его к себе в постель, чтобы успокоить... потом возвращается полицейский и убивает злого мальчика. Чик! И он всаживает нож прямо ему в живот.

Я предлагаю другую игру, чтобы увидеть, что ещё делает злой шалун, а иначе просто невозможно вывести Руди из фантазии о мёртвом отце (Vatermordphantasie). Однажды он (конечно, злой мальчик) выбрасывает отца из окна, а затем бежит к нему с ножом. Отец убегает, но в конце концов он его настигает и пыряет его. Во время погони, Руди заставляет злого мальчика сломать себе ногу, поэтому тот вынужден хромать. Это наказание за преследование отца, помимо убийства злого мальчика в наказание за убийство отца. Именно хромота препятствует бегу и преследованию отца. В неврозе и в сновидении, хромоту можно рассматривать как возвращение инфантильной фантазии о преследовании.

Случай говорит сам за себя. Очень характерно, что эта игра в убийство не провоцирует возвращения тревожных кризов, а как раз напротив, как мне говорили близкие ребёнка,они постепенно сошли на нет. Мои вопросы на первом сеансе пробуждают у ребёнка представления, которые он прежде не мог выпустить. Эти представления выдали себя в игре: именно Руди зарезал ножом своего отца, заставил свою мать успокаивать себя и пожелал спать с ней. По закону талиона,

[287]
он сам превращается в отца-вора (противоположность полицейского), который хочет убить Руди в его первом сновидении. Отыгрывание (Abreagieren) вытесненной неприязни к отцу, которая выдала себя в сновидении о смерти вора, приводит к исчезновению тревоги.

Какова связь между возникновением тревоги и тем, что он пошёл в школу? Краткий анализ не смог ничего здесь выявить. Задержка в физическом и психическом развитии ребёнка может иметь травматические последствия, дополнительно вызывая чувство неполноценности и соперничества с властью отца. Не стоит и говорить, что исчезновение симптома ещё не значит выздоровления. Для этого требуется более длительный анализ.

---------------------
превод выполнен по изданию: Spielrein S., " Schnellanalyse einer kindlichen Phobie " Internationale Zeitschrift fur arztliche Psychoanalyse, vol 7, 1921, P. 473-474;

* известно, с какой радостью дети слушают рассказы о невоспитанных детях: это единственный способ выразить то, о чём они не могут подумать
** фр. Пойди прочь!
*** фр. Он нападает на папу. (Глагол "chicaner" имеет ещё значение "оспаривать права").




ТРЕВОГА НЕИЗБЕЖНОГО


опубликовано:
Ольшанский Д.А. Тревога неизбежного // Вестник психоанализа, ? 1, 2011. С. 288-291


 
  
 


[288]
Краткий анализа маленького Руди интересен не только с исторической точки зрения как памятник эпохи, когда классический психоанализ переживал своё становление (нельзя не заметить того подвижнического вдохновения, с каким аналитик берётся за своё дело и за несколько сеансов излечивает мальчика от симптома), но и с точки зрения техники. Он позволяет нам увидеть как работала аналитик, открывшая влечение к смерти и оказавшая немалое влияние на теорию садизма Фройда.

Как можно судить, анализ у Шпильрейн ещё не утратил атавизмы суггестии: она предписывает и практически вменяет маленькому пациенту эдипов комплекс, она сама вкладывая в его десницу орудие против отцовской власти, а её интерпретация идёт рука об руку с отыгрыванием, которое, в конечном счёте, и нейтрализует симптом.

[289]
Хотя аналитик и констатирует, что исчезновение симптома ещё не свидетельствует о его проработке и о выздоровлении, тем не менее, анализ заканчивается именно тогда, когда выдыхается мотивация, заданная тревогой. Случай оборвался именно потому, что аналитик позволила пациенту отыграть симптом и избавиться от тревоги. Не случайно, другой классик позднее скажет, что для успешного движения анализа необходимо поддерживать у пациента тревогу, которая свидетельствует о близости объекта влечения.

Кажется, что эффект оказывает не столько толкование, сколько то, что аналитик позволила признать фантазии об убийстве отца, и расщепление на "хорошего" и "плохого" Руди и корреляция этих объектов с материнским телом, которые так и остались не затронуты в анализе. Случай ставит гораздо больше вопросов, чем даёт ответов. Аналитик не вдаётся в историю диалога "злого мальчика" и мамы и не реконструирует французское "Va te cacher!"; означающие её интересуют мало. Вместе с тем, стоит обратить внимание, как работает её интерпретация.

С одной стороны, этот случай даёт нам пример некоторых архаизмов (вроде "отыгрывания приходит к исчезновению тревоги"), с другой стороны, ставит важный вопрос об акте как способе интерпретации. В данном случае Шпильрейн не просто высвобождает неотреагированное действие (как сделал бы Шарко), а привносит свою систему различий, противопоставления добра и зла: "давай-ка разрежем его пополам", - говорит она, тем самым делая прививку символизации и поддерживая отцовскую функцию. Она создаёт условия, при которых мальчик смог бы перевести аффект в символ, историзовать свою тревогу, не случайно поэтому орудием символизации становятся ножницы (двойной нож), такой же режущий предмет, как орудие преследования. (Для вящей очевидности аналитику следовало бы предложить мальчику разделить фигурку пополам всё тем же ножом, которым он будет наносить порезы картонному отцу).

Аналитик выводит на сцену картонного театра персонажей его симптома, что позволяет опредметить тревогу и вписать её в семейный миф. "Отслеживание сновидческого образа", гештальта, его локализация и сценическая постановка позволяют создать тот занавес, который сможет экранировать маленького Руди от вторжения тревоги и предохранить от acting-out, перехода к действию. То есть Шпильрейн практикует не просто катарктическое отыгрывание симптома, а прописывает сценарий и осуществляет его постановку с опорой на

[290]
символические основания субъекта. Хотя аналитик и привносит расщепление, однако, в дальнейшем оно остаётся за пределами её внимания, и Шпильрейн не доходит до толкования самого трансфера. Равно как не доходит она и до проработки сцены отцеубийства. Похоже, что аналитик достраивает здесь отцовскую функцию, но не дезавуирует свой инструментарий, и не подвергает анализу свою собственную позицию по отношению к мальчику.

Обратим внимание, что аналитик переходит к интерпретации только после того, как тревога исчезла. Пока Руди испытывал тревогу в связи о своим сновидением, аналитик не предпринимала никаких действий - только настоятельные расспросы об одном и том же, - но, стоило только тревоге улечься, как аналитик тут же предлагает игру, в которой возвращает мальчика к основанию его тревог и делает все ключевые интерпретации. Это говорит, как минимум, о двух вещах: во-первых, интерпретация не направлена на устранение тревоги, она вообще работает в другой плоскости, сама Шпильрейн подчёркивает, что тревога ушла благодаря отреагированию, а не толкованию; во-вторых, интерпретация может быть эффективна лишь тогда, когда кризисная ситуация разрешена, поэтому и Фройд советовал не начинать анализ в острые жизненные периоды. Интерпретация должна задействовать объект тревоги, и в символической форме возвращать субъекта к нему.

Наконец, надо заметить, что анализ Шпильрейн не ограничиваться только символическим инструментарием. На что направлен её акт? - Она заставляет маленького мальчика расщепить свой собственный образ, буквально разрезать пополам свою нарциссическую капсулу, вырезать из себя объект тревоги и отделиться от него, создать мизансцену, в которой он то появляется, то исчезает.

Как мы видим, тревога не связана с травмой. Аналитик воссоздаёт травму, но пациент спокойно оперирует внутри кастрационной ситуации, Шпильрейн дополнительно подчёркивает, что "игра в убийство не провоцирует возвращения тревожных кризов". Равно как игра в катушку, которая повторяет травматическую сцену, в действительности успокаивает маленького мальчиками, поскольку даёт ему механизм символизации тревоги. Вывести травму на сцену, связать аффект с символом, тревогу с представлением - именно этого добивается Сабина Шпильрейн и именно на это направлен её акт. Тревога отсылает вовсе не к травме прошлого, а к влечению к смерти (эту мысль Шпильрейн годом раньше заимствует Фройд и развивает

[291]
в работе "По ту сторону принципа удовольствия"), и данный случай иллюстрирует эту гипотезу.

Случай маленького Руди позволяет нам судить о том, что тревога вообще не связана с травмой кастрации, как раз напротив, её причина лежит в том, что Руди никак не удаётся избежать постели матери. Как бы он ни наказывал себя, какой бы хромотой не наделял "злого мальчика", ноги сами несут его к материнское лоно. Кажется, что он создаёт всю эту критимальную драму лишь для того, чтобы отстраниться от тревоги, вызванной присутствием объекта влечения. Тревога вызвана не тем, что объект утрачен, а тем, что он никуда не пропадал и, более того, является неизбежным. Кастационный страх, таким образом, является производным, вторичным, он покрывает тревогу. Поэтому Шпильрейн не доверяет эдипальным толкованиям. которые так и просятся на язык. Да сам маленький мальчик связывает напрямую присутствие матери и угрозу смерти: "мама берёт мальчика к себе в постель... потом возвращается полицейский и убивает его".

На семинаре 5 деабря 1962 года Лакан говорит: "Разве не знаем мы все, что не ностальгия по материнской груди порождает тервогу, а её неминуемость? Тревогу вызывает всё, что провозвещает, хотя бы косвенно, неизбежное возвращение в лоно". Так и маленького Руди тревожит вовсе не отец с ножом, как мы видим, от этого персонажа легко отделаться, -даже без особых усилий со стороны аналитика, - тревогу вызывает материнское требование. Вот уж от чего его следоваол бы отрезать. Не случайно, вся симптоматика тревоги возникает именно тогда, когда ребёнок идёт в школу, то есть сепарируется от семейного цикла. Шпильрейн замечает, что этот вопрос остаётся загадкой, равно как и вопрос об объектных отношениях с матерью и функции отца.

Дмитрий Ольшанский

 
Яндекс цитирования
 


В чем преимущества Palomar | Лечение импотенции (эриктильной дисфункции) | В наличии и под заказ колодки Форд