Предыдущая   На главную   Содержание   Следующая
 
'Человек обречён не на смерть, а на бессмыслицу'
 
спектакль Dejvicke divadlo
'Kafka'24'


 
  
 



Показ спектакля Дэйвицкого театра 'Кафка'24', прошедший на Новой сцене Александринского театра 2 октября 2016, сопровождался лекцией автора пьесы Карела Франтишека Томанека. Автор рассказал о том, что в основу пьесы положена документальная история последней любви борющегося за жизнь писателя Франца Кафки и девятнадцатилетней кухарки Доры Диамант. Истории драматичная по ряду причин: во-первых, внутренний конфликт самой девочки из ультра-ортодоксальной еврейский семьи, которая переезжает в Берлин к Кафке и желает начать собственную самостоятельную жизнь в столице, а не подчиняться религиозным догмам своего отца.

Второй конфликт происходит в психическом пространстве Кафки: будучи помолвлен три раза, он так и не смог 'совершить шаг и вступить в естественные физические отношения с женщиной', как говорит драматург. И вот сейчас, на пороге смерти, писатель встречает ту единственную, ради которой он готов пожертвовать своей творческой свободой и уединенными занятиями литературой, поскольку нашёл в ней именно то, чего ему не хватало. И первый раз в жизни он нашёл нечто более значимое для него, чем литература. Любовь представляется драматургу умением жертвовать чем-то своим самым ценным во имя гармонии с другим. На пороге смерти Кафка готов принести такой дар: отказаться от литературы во имя любви к женщине. Да и от самой жизни.

К 1924 году 40-летний Кафка был настолько истощён туберкулёзом гортани, что просто отказывался от питания (при росте 185 см он весил менее 50 кг), в это время он встречает молоденькую кухарку из детского дома, которая становится одновременно и музой и прообразом кормящей матери. Полная противоположность рафинированного интеллектуала, прагматичная и решительная Дора становится для Кафки и оплотом борьбы и источником самой жизни. Они сходят как лёд и пламень, чтобы дать жизнь невероятной истории любви. Таков третий конфликт, который задаёт направлений этой драмы.

Каково же оказывается удивление зрителя, когда он видит, что ни один из этих конфликтов не находит отражения в самом спектакле. Ни один из этих столь плодотворных замыслов так и не был реализован на сцене.

 
  
 

Вместо утончённого и изнурённого болезнью писателя мы видим Дэвида Новотны, поджарого рыжего мужика, пышущего здоровьем (в прошлом футболиста и 'не слишком-то интеллектуального', по замечанию Карела Франтишека Томанека), который ни внешне, ни характером, ни репликами ничуть не напоминает Кафку. 'Почему именно этот актёр?' - задают вопрос драматургу. 'Чтобы избежать шаблонного восприятия Кафки, который тиражируется как сувенир', - отвечает он. Но если это главный мотив в выборе актёра, почему тогда Кафку не играет безработная чернокожая лесбиянка? В этом случае, удалось бы избежать всех шаблонов, связанных с Кафкой.

Во-вторых, ничто не выдаёт в нём писателя. Если заранее не знать название спектакля, сложно догадаться, кто по профессии главный герой: он может оказаться и водителем трамвая, и шахтёром, и футболистом, который страдает от туберкулёза. Кафка не только ничего не пишет, но даже и не говорит о литературе или о книгах, герой вообще никак не пересекается с творчеством, лишь однажды упоминается, что ему пришёл гонорар за 'Жозефину'. Поэтому имя Кафки можно было бы смело заменить на любое другое имя умирающего полтора часа Ивана Ильича, и ничего в спектакле бы не поменялось. 'Нам хотелось показать не Кафку писателя, а Кафку реального человека, - говорил драматург, - абсолютно всё, что говорит наш герой имеет документальное подтверждение. Это можно доже назвать документальный театром'. Однако в этой документальности как раз и теряется личность писателя. Умирающего писателя по факту невозможно отличить от умирающего футболиста, все реплики главного героя типичны, предсказуемы и лишены какой бы то ни было индивидуальности. Не говоря уже о литературности. Парадоксально, но документализм полностью стирает индивидуальность и делает историю типичной. И напротив, вымышленность и фиктивность (fictioness) наполняет материал подлинностью и уникальностью.

В попытке избежать сувенирного изображения, режиссёр полностью устраняет любые намёки на Кафку и демонстрирует нам историю простого человека, некого человека, желая, по всей видимости, нащупать универсальный характер этой трагедии: не важно, писатель ты или футболист, обрести любовь и хвататься за жизнь все хотят одинаково.

На сцене мы видим мужчину средних лет, погрязшего в бытовых разговорах, беседах с докторами, милованиях со своей подругой, и решении любовных проблем своего друга Макса Брода, который изменяет жене с актрисой и никак не может решиться уйти к любовнице или остаться с женой и детьми. Словом, оригинальность и глубина этих проблем достойна скорее глянцевого журнала и ни в какое сопоставление не идёт о той экзистенциальной драме, на которую замахивался автор.

Героиня, в исполнении Ленки Кроботовой, также ни в чём не совпадает с тем образом, который живописал драматург: она вовсе не противоположна герою, а напротив, она того же возраста, того же роста и одета в те же цвета и оттенки, что и полузащитник Кафка. Никакого притяжения противоположностей здесь прочитать невозможно. Зрителю остаётся ничего не известно про строго отца Доры, от которого она пытается вырваться и обрести свободу в безумной влюблённости в умирающего писателя, а также про внутренний поиск и выбор юной девичьей души. Ничего этого в спектакле нет. Внутренних конфликтов главная героиня тоже лишена, как и внешних целей.

Поскольку спектакль столь разительно отличается от пьесы и, кажется, намеренно отказывается от всех драматических конфликтов, философских размышлений и многослойности героев в этой истории, резонно возникает вопрос о методе. Очевидно, что режиссёр очарован пост-драматизмом, что прослеживается и в условных декорациях, и в обытовлении сюжета, и в устранении всего, что могло бы напоминать о Кафке, и в девальвации философского пафоса автора пьесы, и в полном отсутствии драмы между героями. Спектакль стоит воспринимать скорее как пост-драматический эксперимент, в котором имя 'Кафка' используется лишь как метафора бессмысленности борьбы и бренности жизни.

Дмитрий Ольшанский

 
Яндекс цитирования
 


В чем преимущества Palomar | Лечение импотенции (эриктильной дисфункции) | В наличии и под заказ колодки Форд