На главную   Содержание   Следующая
 
Тело капитала
 
За Деррида закрепилась репутация мыслителя предельно сложного и витиеватого по стилистике и узко ориентированного по постановке вопросов. Действительно, вопросы грамматологии, деконструкции, различания и дессиминаций, - интересуют далеко не каждого человека, да и не каждого философа. Творчество его оказалось настолько самобытно и не похоже на всё, что делалось прежде, что одно время Деррида даже называли основателем нового философского направления 'деконструктивизма', у которого был один единственный представитель.

Однако его поздние книги написанные в 1990-х годах позволили изменить эту оценку и пересмотреть вклад Деррида в современную философию. Подобно Канту, совершившему проход от логических исследований - по большому счёту, его первая критика посвящена очень частному вопросу, возможны ли синтетические суждения априори, - к антропологии, в последние годы творчества Деррида обращается к вопросам дружбы, гостеприимства, мира и космополитизма. Не случайно Кант является одним из основных ориентиров для Деррида, а влияние немецкой классической философии ясно ощутимо почти во всех его работах. Сегодня уже вряд ли можно говорить о Деррида только как об основателе метода деконструкции текстов, но и как об антропологе, политическом мыслителе и психоаналитике. Во всяком случае, 'дерридианский анализ' фигурирует сегодня на равных с 'шизоанализом' Гваттари и Делёза. [Major, 1991: 138].

В книге 1993 года 'Призраки Маркса' Деррида не только задаёт этический вопрос 'как научиться жить', адресованный Марксу, но и связывает его с экономическим измерением субъективности. Жак Деррида удачно вписывает Маркса не только в лингвистический поворот в философии, но и в переход от онтологии к этике, который совершает философская мысль в ХХ веке: его "Капитал" начинает звучать не столько как политэкономическая работа, сколько как труд по аксиологии и генеалогии ценностей.

Маркс различает деньги и капитал, ценности и систему их обращения, которая не сводиться просто к логике накопительства или перехода количество в качество: капитал нельзя накопить или заработать, он появляется в качестве прибавочной стоимости от вложения активов. То есть капитал это не просто деньги, и даже не то качество, которое они приобретают в больших массах, а тот эффект, который возникает в результату вложения денежной массы, как результат кастрации. То есть капитал (так же как и фаллос) есть у тебя только тогда, когда его нет в непосредственном наличии, когда он инвестирован и отчуждён другому; только в этом случае можно говорить как о работе экономики, так и о работе сексуальности. Капитал представляет собой чистый эффект отсутствия, чтобы его получить - нужно сперва его лишиться. Точно так же как возможность получать удовольствие появляется лишь после принятия факта кастрации и лишения тотального наслаждения, проистекающего из материнского тела. Только тогда, когда грудь оказывается утрачена для субъекта, ему открывается доступ по всем остальным благам и богатствам этого мира.

Нельзя владеть капиталом так же как мы владеем вещами, о, чтобы считать его своим, он с необходимостью должен быть отчуждён в пользование (jouissance) другого, в жуировании или в наслаждении, если следовать этимологии слова. Чтобы распоряжаться капиталом, необходимо, чтобы он был инвестирован, то есть отчуждён желанию другого. Например, курс любой национальной валюты зависит не столько от валового внутреннего продукта страны, сколько от количества расчётов, производимых в этой валюте. То есть капитал - это то, что тратится, а не то, то накапливается. Так же как и в сексуальной жизни: чем больше ты отдаёшь, тем большее удовольствие получаешь. Но не от того, кому ты отдал, а совсем из другой инстанции, от Сверх-Я, которая и транслирует превосходные и прибавочные эффекты, всё, что "сверх".

Он вообще принадлежит не логике трат и накоплений, а обязан своему существованию тому избыточному и призрачному элементу, произволу другого (коль скоро юридическое отношение для Маркса всегда восходит к волевому акту), которую он называет "прибавочной стоимость", а Лакан "прибавочным наслаждением". "Металл или деньги производят некоторую остаточность, - ссылается Деррида, - И эта остаточность не что иное, по сути, как тень некого великого имени", - говорит Деррида в "Призраках Маркса" [Derrida p. 66], - того Имени-Отца, если продолжать его слова, призрачного желания другого, которое и скрепляет своей подписью всякий симптом. Иными словами, капиталистом может быть лишь невротик, встречающий в своих фантазиях призрак наслаждения другого; капитал и создаёт для него способ приобщиться к этому наслаждению, получив свою толику сублимированного, инвестированного и полученного с процентами удовольствия. "Он занимается обменом лишь потому, что грезит о истом обмене", о чистом наслаждении; то есть капитализм возможен только для того, кто умеет фантазировать и, принимая факт кастрации, подменять наличие вымыслом, а натуральный обмен - экономикой инвестиций. Прибавочная стоимость может существовать лишь для того, кому очевиден этот зазор (который не существовал, например, для античных предпринимателей), тот кто способен не присвоить, а инвестировать избыток, равно как и удовольствие возможно только для того, кто его дарит.

Маркс описывает деньги как суррогат, иллюзию, созданную государственной магией, однако, его риторика меняется, когда речь заходит о капитале: уж он-то точно не является пущенным в хождение призраком; капитал - это нечто реальное и поэтому далеко неочевидное, нуждающееся в концептуализации. Для Маркса нет ничего более реального, чем капитал (реального, - и в лакановском смысле тоже); который постонно работает, всегда возвращаясь на своё место (минуя чей-либо карман), и по этой причине не может быть присвоен, и требует деиндивидуализации. "Речь идёт о неком призрачном развоплощении. О появлении тела без тела в случае с деньгами: не о безжизненном теле и не о трупе, но о жизни, лишённой индивидуальной жизни и лишённой собственных свойств", - говорит Деррида [Derrida p. 62]. И в его словах совершенно очевидна параллель с "телом без органов" Антонена Арто, телом, несводимым просто к совокупности функций, операций, рефлексов и аффектов. Оно преисполнено возможностей, становлений и инвестиций, нехваток и избытков, которые и составляют эстетику тела у Арто. Тело внеположено органам, оно выпадает из принципа гомеостаза и принципиально неописуемо функциональной экономикой стимула-реакции, приспособления, адаптации, инстинктов, рефлексов, борьбы за выживание или достижение комфорта. Тело без органов или точнее было бы говорить "тело, кроме органов", - это всё то, что остаётся за горизонтом органа-функции, вне диалектики жизни и смерти, по ту сторону принципа удовольствия (повторяя логику Фройда); так же как и капитал внеположен производству и не является его продуктом, поскольку он становится результатом не суммарной, а прибавочной стоимости, ровно и тело является продуктом работы прибавочного наслаждения. Это обесцеленная и беспринципная плоть, абсолютный кусок наслаждающейся материи, который Батай окрашивает оттенками священного и эротического, а Арто делает предметом театральной эстетики. Тело обнаруживается скорее в результате представления (Vorstellung и Reprеsentation) в результате освидетельствования или инициации, нежели в результате дифференциация органических функций. Сцена отеления (обретения полноты тела) я так же театральна, как и сцена экономики для Маркса.

Тело для Арто, как и капитал для Маркса непрерывно производят деиндивидуализацию субъекта; всё, что делает наше тело нам уже не принадлежит: продукты жизнедеятельности и взаимодействия внешней и внутренней сред, пяти систем организма, взаимодействия, переходов и конфликтов между ними, принятия, сопротивления или болезни, - выделения, слизь, гной, - должно быть выведено наружу, на поверхность, поскольку внешняя среда уже не принадлежит мне, да и сама внешность, как мы знаем, приходит к нам извне, благодаря другому: будь то образ и подобие божие или желание отца в "стадии зеркала". Несмотря на то, что Я - это моё тело, как выражался Фройд, моё тело - это вовсе не Я (в данном случае от перестановки членов смысл меняется), всё, что происходит с телом ко мне имеет довольно опосредованное отношение. По той простой причине, что тело принадлежит регистру реального, а назвать его моим я могу лишь в регистре воображаемом. Оно подлежит присвоению лишь косвенно, в отражённом виде через посредсто взгляда, и лишь при условии соблюдения известной оптической иллюзии. Театр жестокости Арто не просто раскалывает эту иллюзию присвоения себе своего тела, но ещё и выставляет тот неприкаянный остаток прибавочного наслаждения, отелившуюся плоть, не связанную ни с какой образной идентичностью и узнаваемостью, и не прикреплённую ни к какому символическому остову. Отелившуюся, но не отделившуюся от священной полноты бытия, а потому не знающую прикосновений влечения к смерти, тело (или мощи) преисполненные эстетики. Цель театра Арто состоит в том, чтобы материализовать наслаждение, воплотить его, произвести его капитализацию, присвоение к сумме телесности избыточную прибыль. Сделать тело полной собственностью наслаждения.

Сходным образом можно говорить и о владении капиталом: он мой лишь настолько, насколько я принадлежу ему. Маркс различает (и даже противопоставляет) личную собственность и собственность на деньги, которая фактически является идолопоклонством, поскольку собственности на эквивалент стоимости быть не может. Напротив, пользоваться деньгами - означает самому быть эксплуатируемым той меново-экономической системой, в которой они работают, самому становиться функцией внутри неё, органом внутри тела капитала, быть "шлюхами денег" или "мучениками меновой стоимости", как выражается Маркс, и разделять те аксиоматические конвенции, согласно которым тот или иной эквивалент наделён символической ценностью, совокупностью возможностей. Всё, что есть у капитала - так это возможности, так же как и тела без органов Арто представляет собой не субстанцию, а становление-телом, или проброс-тела, или риск-тела. Таким образом он настаивает на смещении от медицинского концепта тела к кибернетическому пониманию: всякое тело - это возможность. Потенциальная энергия, если использовать физические понятия.

Как в мире капитала, так и психическом аппарате, работают не субстанции вроде золота или биологических ресурсов, а возможности, кредитоспособности, потенции - именно они оставляют объективную действительность, то есть действует только то, что обладает потенцией, то, что находится в становлении, в возможности. Поэтому в современной банковской системе речь идёт уже не о платёжеспособности, а о кредитоспособности, где расходным материалом являются уже не деньги, а сама их возможность в будущем; например, можно взять кредит не под залог того имущества, которым мы располагаем сегодня, а под залог того имущества, которое мы только можем поиметь в будущем; взять или дать взаймы те деньги, которые я ещё не заработал - это и значит оперировать чистыми возможностями, обещаниями, отсутствиями, существовать в капиталистическом теле без органов. То есть в капитализме сама возможность (или потенция) превращается в действительность; заимодавцы требуют от своих заёмщиков уже не фунт мяса, как шекспировский Шейлок, а готовы довольствоваться обязательством, потенциальной возможностью, так же как и истеричка готова удовлетвориться одной потенцией, возможностью фаллоса, который мужчина сможет приобрести благодаря ей.

Использование любого посредника, эквивалента (будь то фаллос или капитал) является механизмом реконструкции и поддержания желания другого, протезирование этого желания, без которого не возможно ни коммерческая ни эротическая деятельность. Исходя из этого капитал можно понимать как систему циркуляции ценностей, их смещения и сгущения, (тогда как деньги являются лишь призраками, посланцами), точно так же как и тело, и в медицинском и аналитическом понимании, представляет собой систему обмена между внутренней и внешней средами.

Любая экономическая деятельность (начиная с обмена дарами и женщинами в первобытных обществах и заканчивая сложными финансовыми спекуляциями на биржах) предполагает наличие эквивалента: если вождь одного племени дарит вождю другого племени свою лучшую женщину, тем самым он уже предполагает наличие некой общей для них эстетической ценности, он предубеждён, что другой оценит его дар и разделит с ним его понимание лучшего; однако, никаких гарантий на этот счёт он заранее не имеет и действует лишь на свой риск, выдавая солидный кредит первому встречному незнакомцу, как если бы тот уже разделял те же ценности. Таком образом, любой дар является кредитом доверия (как в экономическом, так и в аксиологическом смысле), опирающегося только на предубеждение, пробросом в пустоту, где и происходит встреча субъекта с другим. Более того, встреча с другим во всей его инаковости возможна лишь только в условиях этого негарантированного поступка, кредита, проброса в неизвестность, которая и рождает экономических риск и эротический трепет.

Деррида отмечается, что марксизм не может быть просто подвергнут деконструкции, поскольку в саму структуру марксисткого дискурса входит нечто, что не подлежит пересборке, то, что теряется в переводе. Обещание, каковым в устах Маркса является коммунизм, а в речи Фукуямы - либеральный капитализм, не подлежит деконструкции по той причине, что оно не присутствует в качестве настоящего, у него нет того контекста, из которого его можно было бы выломить, его контекстом является само отложенное время или тревога, которая задана прошлым, но берёт в плен будущее. Обещание возвращения и создаёт этот временной зазор, в котором оказывается всякий невротик. Обещание предполагает ожидание, и само оно не подлежит пересборке, но является её условием. "Формальная стуктура обещания превосходит или предшествует" процедурам деконструкции [Derrida p. 89]. Пересобран может быть только тот текст, который уже получчен, но не сообщение, находящееся в пути. Так же и закон желания отца представляет собой текст лишённый наличного присутсвия или, точнее, присутствующих сразу в нескольких местах, и, быть может, благодаря этому обладающий властью и привлекающий к себе повышенное внимание, текст состоящий из пустот, цезур, пауз; речь, конечно, не идёт о том, чтобы восполнить их в процессе анализа, а о том, чтобы понять, какой орнамент, какую конфиругацию символического создают они при помощи своего отстствия, какую структуру получает субъект в наследние от призрака своего отца. Каким событием станет получение того письма, содержанием которого является пустота Другого.

Derrida J. Spectres de Marx. P.: Еditions Galilee, 1993;
Major R. Lacan avec Derrida: analyse dеsistentielle. P.: Mentha, 1991;


The Body of Capital
(From Karl Marx to Antonin Artaud)

Summery:
The capital does not discribed by the logic of wastes and accumulation, but it appears thabks to that surplus and specular element, desire of the Other, which Marx calls "surplus value". He contradicts the moneya and the capital, values and the system of their circulation, which does not reduced to the transmission of quantity to the quality: it is imposible to save up or receive the capital, it appars always as a superplus values from the investment of actives. In such a way, it is impossible to hav a capital like we have things, one need to alienate it to the usage (jouissance) of the Other, or to an enjoyment (jouissance). To manage the capital, it should be invested, i.e. alienated to the desire of the Other.

Key words: Body, Capital, Surplus value, Jouissance, Investment

Дмитрий Ольшанский
психоаналитик
 
Яндекс цитирования
 


В чем преимущества Palomar | Лечение импотенции (эриктильной дисфункции) | В наличии и под заказ колодки Форд